Успехи науки в XIX веке | Интересные факты

Успехи науки в XIX веке

Акции онлайн казино карточные игры онлайн без регистрации бесплатно .

Прогресс науки в середине XIX столетия охватил столь широкий фронт, что на протяжении нескольких страниц можно осветить лишь главные ее достижения. Физика, химия и биология—все эти науки развивались и разветвлялись на отдельные отрасли. Проводилась огромная исследовательская работа во всех областях естествознания и техники—такая, о которой мечтал, но которой не мог вести Бэкон. Работа эта осуществлялась людьми, уже овладевшими искусством наблюдения, эксперимента и вычисления, завещанным человечеству XVII н XVIII столетиями. Все ранее развившиеся отрасли знания продолжали углублять свои исследования и находить новое применение в практике.

Триумф химии

Химию справедливо можно назвать наукой XIX столетия. Это положение объясняется в основном тем, что именно она была той наукой, которая сыграла столь важную вспомогательную роль в текстильной промышленности—промышленности, которой принадлежало ведущее место на протяжении всего столетия. Как будет сказано ниже, химия выросла на прочной основе революционного утверждения атомистической теории и быстро оказалась способной заниматься всеми видами веществ. Здесь важно отметить, что с течением времени химия стала окрашивать, как в буквальном, так и в переносном смысле, всю продукцию промышленности. Новые дешевые синтетические материалы—примеси, духи, краски, получаемые в большей своей части из каменноугольной смолы,—заменяли соответствующие естественные продукты, которые были слишком дорогими и редкими, чтобы удовлетворить спрос новых рынков. Именно в этот переходный период центр исследовательской работы в области химии переместился из места ее зарождения в XVIII веке—Англии через Францию, где она была кодифицирована и расширена, в Германию, явившуюся первой страной, осуществившей на практике все многообразие возможности применения химии. Роковые последствия этого перехода должны были проявиться в следующем столетии.

Сохранение энергии

На фоне этого действенного прогресса науки, старой и новой, два крупных теоретических обобщения выступают как главный вклад XIX века в науку. Одним из них, в области физики, была теория сохранения энергии; другим, в области биологии,—теория эволюции. Первая, как мы увидим, является плодом осознания целой плеядой ученых, от Карно до Гельмгольца, всей важности взаимопревращаемости различных форм энергии как космического закона. В действительности идея эта возникла как результат изучения превращения энергии угля в силу, что нашло свое практическое воплощение в паровой машине еще на заре промышленной революции. Постепенно эта мысль принимала все более отчетливо выраженную математическую форму и выросла в науку—термодинамику, первый закон которой—закон сохранения энергии—связан со вторым ее законом, определяющим ограниченность запасов энергии в природе. Характерно для того времени, что второй закон был открыт Сади Карно еще в 1824 году, ибо именно этот, а не первый закон определяет количество работы, которая может быть получена машиной данного типа из каждой тонны угля. Этот коэффициент полезного действия машин редко превышал в то время пять процентов.

Первый закон термодинамики устанавливает принцип унификации, показывая, что силы природы, которые прежде считались изолированными,— материальное движение, звук, теплота, свет, электричество и магнетизм— могли быть выражены в одних и тех же единицах—в единицах энергии, количество которой во вселенной никогда не увеличивается и не уменьшается. Формулировка этого закона вызывает в памяти давнишний фрагмент Гераклита о таких изменениях: «Все обменивается на огонь, и огонь—на все, подобно тому как на золото—товары и товары—на золото»—и, безусловно, представляет собой физическое выражение принципа свободной торговли, установленного на практике именно в это время. Закон сохранения энергии явился великолепным расширением закона Ньютона о сохранении движения, но, как и этот последний, не содержал в себе концепции прогрессивных изменений. Из второго закона, безусловно, вытекала необходимость каких-то изменений, однако скорее в форме дегенерации, чем прогресса, ибо закон этот гласит, что в любой замкнутой системе теплота и холод должны в конце концов объединиться в некоторую единообразную тепловатость, из которой уже не может быть получено никакой энергии.

Эволюция

Такая концепция плохо согласовалась с прогрессивной и оптимистической позицией буржуазии XIX века, которая нашла близкое себе по духу научное обоснование в теории эволюции. Мысль о том, что земля имела долгую историю, была не новой. В самом деле, как мы увидим ниже, эта мысль начала оформляться еще в XVIII веке, и официальное признание ее задерживалось только клерикальными предрассудками реакционеров XIX века. Вместе с этой идеей пришло как осознание того факта, что животные и растения некогда значительно отличались от своих современных форм, так и естественное предположение, что они могли произойти от каких-то более ранних своих форм. Доказательства, постепенно накапливавшиеся на протяжении всего XIX века и имевшие своим источником опыт строительства каналов и железных дорог, с трудом допускали какое-либо иное объяснение. В то же время более широкое знание распространения и классификации современных животных и растении приводило к тому, что идея какого-то специального сотворения начинала казаться все более и более произвольной. Тем не менее потребовались долгие годы терпеливой и незаметной работы, проводившейся многими поколениями геологов и биологов, прежде чем им удалось заставить человечество прислушаться к этой мысли и принять идею органической эволюции с ее весьма неприятным для самолюбия выводом, что человек произошел от животных. Потребовались вся интуиция, мастерство и научный авторитет Чарлза Дарвина, чтобы обеспечить такой радикально новой идее, какую он высказал в своем труде «Происхождение видов», возможность быть выслушанной даже в 1859 году.

С самого момента выдвижения теории эволюции она стала центром научной, идеологической и политической борьбы. Дарвин, почти невольно, пробил толь же обширную брешь в учении Платона об идеальных формах в одушевленном мире, какую пробил Галилей в мире неодушевленных тел. При этом Дарвин сделал больше, чем простое утверждение факта эволюции: он дал также оружие—естественный отбор, которое уничтожило последнее обоснование для аристотелевской категории конечных причин. Неудивительно, что теологи, придерживавшиеся идеи конечности мира, отвергли эту теорию. Еще более поразительной была идея, что сам человек—эта единственная в своем роде цель творения—был не больше, чем замечательно удачной обезьяной. Это выглядело как ниспровержение не только религиозной доктрины, но и всех вечных ценностей рациональной философии. Впрочем, и то и другое легко оправились от нанесенного им удара.

В то время, однако, теория эволюции находилась в центре борьбы между прогрессом и реакцией, ибо учение это нашло как своих сторонников, так и противников. Оно явилось оружием в руках материалистически настроенных промышленников в борьбе против сентиментальных тори, с одной стороны, и идеалистических социалистов—с другой. Своей доктриной естественного отбора, согласно которой выживали только сильные, оно, казалось, давало научное обоснование и благословение проявлению ничем не связанной конкуренции и оправдывало богатство преуспевающих. По мере того как взгляды Дарвина продолжали завоевывать себе почву и находить поддержку нового поколения ученых, сама наука снова начала принимать радикальный тон, хотя пока она и была еще далека от того, чтобы стать социалистической.

Господствующая школа мышления, следуя за Джоном Стюартом Миллем, Огюстом Контом (1798—1857) и Гербертом Спенсером (1860—1903), стремилась с помощью логики и науки оправдать свободу частного предпринимательства и прославить XIX век как эру, когда человек нашел наконец правильный путь. Эра эта еще не была совершенной: все еще существовали некоторые пороки прошлого, которые следовало смести; и прогресс должен был продолжаться; однако этот прогресс рассматривался как прямое расширение настоящего—больше машин, больше изобретений, больше накопленных богатств, даже больше удобств, честно заработанных смиренными бедняками, следующими евангелию «самопомощи». Самюэль Смайлс (1812—1904), отштамповавший это изречение в своих сериях биографий творцов современной промышленности, показал чутье, далеко превосходившее интуицию своих современников. Хотя и связанный с доктриной голого индивидуализма, он к концу жизни понял, что необходимо было нечто большее, чем «самопомощь», и стал пионером технического просвещения для рабочих.

Рост социализма

Что думали о благах прогресса бедняки, показали чартистское и другие революционные движения середины века и в конце этой фазы—мятежная Парижская Коммуна 1871 года, последовавшая за бедствиями войны и осады. Их философ Карл Маркс, подробнее о котором будет сказано в своем месте, был совершенно неизвестен имущим слоям интеллигенции. Тем не менее наиболее честные из их представителей не могли не видеть и не чувствовать, что кое-что в самом сердце благополучия XIX века было глубоко несправедливым. Артисты, поэты и писатели, потрясенные всем, что видели, выражали свой протест против кошмаров новых промышленных городов, против всеобщей деградации красоты, против вульгарного выставления напоказ богатства. Выступая против этого, интеллигенция прежде всего попыталась возвратиться к идеализированному «средневековью». Кебль (1792—1866) и Оксфордское движение, Рескин (1819—1900) и прерафаэлиты знаменовали собой первые ростки, которые должны были стать к концу века составной частью полнокровного социализма Уильяма Морриса.

Наука и культура

Отвергая индустриализм, литературное и художественное течение отвергали в значительной степени также и науку, которая, как небезосновательно чувствовала интеллигенция, отождествила себя с машинным производством и всем тем, что ему сопутствовало. Именно начиная с этого периода середины XIX века раскол между представителями гуманитарных профессий и учеными, столь характерный для нашего времени, впервые становится серьезным. Он послужил непосредственной помехой для сотрудничества, без которого никакая конструктивная критика экономической и социальной системы была немыслима. Гуманитарщики не допускали возможности существования представлений, не поддающихся чувственному восприятию; восприятия же ученых были притуплены совершенно сознательным отходом от всего, что не входило в сферу их собственной, к тому времени высокоспециализированной деятельности, будь то искусство, красота или социальная справедливость.