Наука в эпоху капитализма | Интересные факты

« Сверхскопления, Великие Стены и космические пустоты

Наука в эпоху капитализма

Мы в общих чертах проследили некоторые из главных направлений научного прогресса в XVIII и XIX веках и рассмотрели его взаимосвязи как с материальным развитием общества, что нашло свое выражение в промышленной революции и ее последствиях, так и с эволюцией в области мышления, необходимой для того, чтобы человек мог вступить в действенную связь со своим новым, созданным обществом окружением. Именно в этот период капитализм полностью занял все свои позиции, расцвел наиболее пышно и начал проявлять первые признаки упадка. Вместе с тем интенсивно и непрерывно развилась наука, если не считать незначительных колебаний, и рост ее, очевидно, был еще более быстрым, чем рост экономики в целом, ибо в конце этого периода она занимала значительно более важное положение, чем в его начале. Создав паровую машину, она обеспечила в начале XVIII века движущую силу для промышленности, которая все еще опиралась в основном на традиционную технику, и была столь многим обязана изобретательности и столь малым— науке. К концу XIX века начали возникать новые крупные отрасли промышленности, целиком основанные на достижениях науки. Вдобавок наука проникала в более старые кустарные отрасли промышленности и даже в сельское хозяйство. Вначале ей все еще приходилось больше учиться у промышленности, чем давать ей, в конце же XIX века самое существование промышленности было связано с наукой. Благодаря обусловленному ею техническому преобразованию промышленности она воздействовала на развитие капитализма, дав ему возможность перейти от индивидуалистической свободной конкуренции мелкой промышленности к крупным монополистическим предприятиям с продуманно запланированными, научными методами производства.

Сравнение между научной революцией XVI и XVII веков и промышленной революцией XVIII и XIX веков показывает коренное изменение в характере отношений между наукой и экономической жизнью общества. В первом периоде, как мы видели, предъявляемые к науке требования и ее эффективный отклик на них были ограничены весьма узким кругом вопросов, едва ли выходящих за рамки потребностей астрономии и мореплавания. Во втором периоде был охвачен весь диапазон промышленной деятельности: машины, энергия, транспорт, химикалии и военное снаряжение. Соответственно наука первого периода занималась главным образом новыми орудиями для собирания сведений о природе—телескопами, микроскопами, термометрами, барометрами—и математическим анализом, необходимым для их расчета и объяснения полученных результатов. Во второй период, хотя эти орудия и продолжали создаваться и умножаться, они составляли только часть материальной продукции науки. Новые машины—паровые машины, турбины, динамомашины, электромоторы, химическое оборудование,—назначением которых было не просто узнавать новое о природе, но изменять ее, были характерными продуктами XVIII и XIX веков.

В промежутке между одной и другой революциями наука, несомненно, перешла от пассивной роли к активной, от исследования природы к «осуществлению всего, что только возможно». Этот переход был обусловлен в техническом отношении самим развитием машин, являвшихся в значительной степени плодом совместных усилий рабочих и ученых, а в экономическом—наличием капитала во все увеличивавшихся размерах по мере накопления прибылей от более ранних капиталовложений. Огромные вспышки активности в конце XVIII и в середине XIX веков объясняются этим чисто капиталистическим способом финансирования технического и научного прогресса.

По сравнению с предыдущей эпохой были затрачены огромнейшие средства. Они кажутся такими жалкими только если смотреть на них под углом зрения абсолютных или относительных затрат нынешнего времени. Так, например, сумма, затраченная на научно-исследовательскую работу в Англии на протяжении всего XIX века, едва ли намного превысила миллион фунтов стерлингов. Сейчас мы расходуем на научно-исследовательскую работу гражданского назначения средства, которые ежегодно в семьдесят пять раз превышают эту сумму. Связь науки с прибыльностью объясняет также, как я это показал в другом месте, чрезвычайно неравномерный ход этого прогресса. Даже в тех случаях, когда применение науки, казалось, обещало крупные доходы, отсутствие наличного капитала для предприятий, в которых он не мог быть реализован в течение нескольких лет и которые не могли с уверенностью гарантировать конечного успеха, отпугивало всех предпринимателей, кроме наиболее оптимистически настроенных.

Рабочий класс и социализм

Капиталисты весьма охотно использовали науку, когда она служила их целям повышения прибылей. Они с большим нежеланием и запоздало прибегали к ней, чтобы применить ее для блага общества, как, например, для целей здравоохранения и просвещения. Они категорически отказывались ее использовать, когда речь шла об изучении и, быть может, изменении строя, из которого они черпали свое богатство. Но если они этого не делали, это делали другие. Заставляя науку служить своей выгоде, капиталисты указали путь к общественному способу производства крупного масштаба, который сделал бы стимул выгоды ненужным. Они в то же время вызвали к жизни рабочий класс, для которого капиталистическая система была равнозначна изнурительному труду, необеспеченности и нужде.

В самом начале этого периода новый, нарождающийся капитализм успешно стряхивал с себя последние остатки старой феодальной системы производства и вступал на путь усиливающейся экспансии. В конце этого периода капитализм, невероятно выросший, распространил свое господство па весь мир, однако теперь он оборонялся против только что поднявшегося рабочего класса и был меньше всего готов перейти к новому, более всеобъемлющему социалистическому способу производства, такому, который был бы способен до конца использовать достижения науки.

При оценке того влияния, которое наука оказывала па жизнь и мышление людей на протяжении XVIII и XIX веков, необходимо соответственно проследить переход от ее освободительного воздействия, в начале периода, когда она была союзником всех сил прогресса, к двусмысленному, неопределенному положению, которое она заняла в его конце, когда прогресс уже больше не мог приниматься как нечто само собой разумеющееся и в умах людей начинали зарождаться мысли о войне и социальной революции. Разграничительной чертой послужила здесь Французская революция и последовавшая за ней реакция. При всем том покровительстве, какое оказывали науке как старый режим во Франции, так и опирающаяся на феодальное землевладение партия церкви и короля в Англии, они по необходимости должны были противодействовать ей. Поэтому в последние годы XVIII века прогресс науки оказался связанным с подымающейся промышленностью, политической реформой и либеральной теологией, в значительной степени служа целям оправдания оптимистического, прогрессивного мировоззрения.

После 1815 года положение было уже не столь простым. Сама наука была глубоко разделена на конформистский и либеральный секторы, что проявилось, например, в истории геологии и в полемике по эволюционной теории. Ее старые традиции и практические результаты ее открытий имели тенденцию отождествить науку с великой экспансией капитализма XIX века, однако такое отождествление уже не было больше ни искренним, ни оптимистическим. Ему противостояли очевидные плоды применения науки, нашедшие свое выражение в тяжкой атмосфере и трущобах промышленных районов, а вместе с тем и в пробуждающемся осознании, враждебном или окрашенном угрызениями совести, факта существования низов, нового пролетариата. Призрак коммунизма, хотя его воздействие и не было еще эффективным, преследовал, однако, воображение как интеллигенции, так и политических деятелей. После 1870 года чувство оптимизма в значительной степени улетучилось и в общие настроения вкралась какая-то нотка обреченности.

Наука в мире идей

Непосредственное воздействие науки на господствующие идеи этого периода было гораздо менее серьезным, чем то косвенное влияние, которое она па них оказала через промышленную революцию; но, тем не менее, его ни в косм случае нельзя сбрасывать со счетов. Революция идей в области физических наук XVIII и XIX столетий не имела того решающего значения, какое она имела в XVI п XVII веках. Безусловно, было бы, быть может, более целесообразно говорить вообще не о какой-то новой революции, а об огромном распространении результатов более ранней революции, как она выразилась в синтезе Ньютона, —сначала на другие области науки, такие, как теплоту, электричество, химию, а затем на сферу экономики и политики. Но такое распространение уже само по себе являлось в известном смысле радикальным новшеством. В материальном отношении именно благодаря ему наука впервые стала полезной для промышленности, были обузданы природные силы пара и электричества, и превращение материи, до сих пор регулируемое традицией, теперь могло сознательно направляться на заранее намеченные цели. Что касается сферы идей, то хотя здесь физические науки и не вызвали подобного разрыва с прошлым, однако распространение их на новые области выявило совершенно неизвестные доселе аспекты природы, раскрывшиеся во взаимодействии между электричеством и магнетизмом и в характере химических реакций, что привело к некоторым крупным обобщениям, таким, как законы сохранения массы и энергии, а также электромагнитная теория света.

Эволюция как социальная сила

Однако подлинно радикальные новшества должны были быть внесены скорее развитием описательных наук, где математический анализ все еще не мог найти себе точки опоры; кульминационным пунктом явился здесь великий дарвиновский синтез эволюции, совершающейся путем естественного отбора. Собственный вклад Дарвина утвердился позже как окончательный и неизбежный итог долгих лет геологических и биологических наблюдений. Он мог бы быть принят уже задолго до этого, если бы не сопротивление духовенства, и земельной аристократии, которые инстинктивно понимали, что принятие его означало бы конец какому бы то ни было обоснованию божественного управления миром. Своей новой структурой небесного мира Ньютон в значительной степени восстановил правдоподобие предначертания, так сильно поколебленное Коперником и Галилеем; Дарвин еще чувствительнее задел само человечество. Как новатора его вполне справедливо сравнивали с Коперником. Мир религии уцелел и, конечно, почти забыл то потрясение, которое было вызвано ниспровержением астрономической картины мира Древнего Востока. Однако картина сотворения, в частности представление о самом человеке как подобии бога, все еще оставалась нетронутой; после же Дарвина от книги «Бытия», как точного описания истории, осталось весьма немного. Должно было пройти некоторое время, прежде чем могла быть найдена надлежащая формулировка, спасающая положение, и было обнаружено, что религиозная истина лежит в иной плоскости и не подвержена какому-либо опровержению со стороны вульгарных фактов. Предположение, что бог в его мудрости захоронил ископаемых в горные породы, чтобы соблазнить свободомыслящих геологов на вечную погибель, всерьез выдвинутое Филиппом Генри Госсе, отцом Эдмунда Госсе, считалось слишком явно притянутым за волосы, чтобы обеспечить надежную лазейку. Однако, поскольку папа Пий XII заявил в 1948 году ex cathedra, что первую главу книги «Бытия» следует понимать в аллегорическом смысле, надо полагать, что полемика эта теперь закончена, разве что сс продолжают еще некоторые протестантские догматики.

«Происхождение видов» появилось в такое время, когда содержащееся в нем открытие было крайне необходимо. Оно было подхвачено радикальным антиклерикальным крылом и перенесено в область экономики и политики,, поскольку было создано в весьма значительной степени по образу их собственных теорий laisser-faire и самодеятельности. Оно сделало возможным оправдание вcero, что происходило в капиталистическом мире,—безжалостной эксплуатации человека человеком, порабощения «низших» народов «высшими». Даже сама война могла быть оправдана с помощью сравнения ее с природой, «где царили окровавленные зубы и когти». Старый тезис, выдвигавшийся в качестве оправдания господства определенных классов или рас над другими, а именно, что они якобы представляли собой избранные народы или были сынами богов, уже утратил свою силу, и для обоснования сохранения этого господства в мире разума и науки необходимы были новые аргументы. Эти аргументы дал дарвинизм, хотя сам Дарвин меньше всего этого хотел.

Фундаментальное значение теории эволюции заключалось в том, что она внесла в область науки исторический элемент, решительно порвав тем самым с ортодоксальной ветвью греческой традиции, с вечными истинами и неизменяемостью видов Платона и Аристотеля и возвратись к более ранней, еретической ветви старых ионийских философов и Демокрита с их упором на рациональное развитие и изменения. Введя в науку историю, дарвиновская эволюция могла бы явиться мостом между естественными и гуманитарными науками, но это ей не удалось из-за явного нежелания большинства ее сторонников довести ее доктрины до логического конца. В самом деле, ее упор на родство человека с животными отодвигал социальную эволюцию человечества на задний план в пользу эволюции чисто биологической, которая в свою очередь должна была привести к абсурду ницшеанского «сверхчеловека» И к оправданию расовых теорий и империализма.

Создание связующих звеньев между естественными и социальными науками и раскрытие роли истории в природе и закона в обществе не явилось прямым следствием теории органической эволюции. Создать эти звенья предстояло совершенно иному движению, движению, которое сочетало в себе как идеи, так и действия, которое возникло как следствие воздействия на общество промышленной революции и которому Марксу и Энгельсу предстояло дать теорию и программу. Хотя движение это зародилось в середине XIX века, задолго до дарвиновской полемики, все значение его и последствия проявились только в XX веке.

Общественное положение ученого

Переход от науки, как освободительной идеи, мелькнувшей перед мысленным взором некоторых избранных умов в начале XVIII века, к материальной силе, способной изменить систему жизни, какой она предстала каждому в конце XIX века, не явился, как мы видели, одним простым процессом, а представлял собой результат конфликта, прошедшего множество фаз переменного, быстрого или запоздалого успеха.

В этой борьбе отдельные ученые были вынуждены учитывать не только вечный порядок природы, но также и последствия успешного вмешательства в него с помощью новых сил техники и науки. Их неизбежно раздирали противоречивые побуждения. Будучи выходцами, как это было с большинством из них, из средних и высших классов—ибо основная группа легко могла ассимилировать и переделывать таких отдельных рекрутов из рабочих классов, как Фарадсй,—они были связаны с могучими силами капиталистического развития.

Тем не менее как ученые они не могли не видеть, что результаты их усилий все в большей мере использовались для обогащения отдельных лиц и не вели к улучшению общей участи людей. Лишь очень небольшое число ученых принимало сознательное участие в разоблачении этих явлений. Таковы были А. Р. Уоллес (A. R. Wallace) и Герберт Уэллс в Англии, Гсккель в Германии и группа представителей интеллигенции, выступившая в защиту Дрейфуса в 1894 году во Франции.

Идеалы чистой науки. Космический пессимизм

Большинство ученых, однако, уклонилось от предоставленного им неприятного выбора и укрылось за изучением чистых истин науки. Они полагали, что если лично они не наживали капиталов на своих открытиях, то это в какой-то мере освобождало их от обвинения в соучастии в использовании этих открытий для частной наживы.

Такая позиция не могла не отражаться на их идеях и теориях даже в самой науке. Несмотря на тот огромный успех, какой имели научные идеи в раскрытии структуры мира, начиная с туманностей и кончая человеческим мозгом, и вопреки грандиозной картине непрерывного прогресса, которую показала теория эволюции, к концу этого периода оценка дальнейших перспектив науки стала глубоко пессимистической. Картина вселенной не была озарена никакой концепцией человечества, которое сознательно поставило бы себе задачу стать господином природы для блага своего собственного и последующих поколений. Поэтому она была склонна представлять собой картину слепой судьбы, ведущей в соответствии с железными законами к смерти, которой никто не мог избежать.

Пределы науки

Наука, казалось, имела свои пределы. Все более связная и единая картина различных ее отраслей, раскрытая достижениями ученых в XIX веке, представлялась им признаком того, что наука в целом приближалась к своему концу. В области физики первоначально изолированные силы—свет, электричество и магнетизм, а также теплота были объединены в одну великую электромагнитную теорию. Хотя тяготение оставалось непонятным, действие его можно было полностью предсказать, и фактически точка зрения Лапласа, считавшего, что вся вселенная состоит из частиц, движение которых можно было бы определить на вечные времена, стоит лишь определить его в один какой-то момент, оправдывала картину судьбы значительно более всеобъемлющую, чем все, что имели когда-либо греки. В области химии были открыты почти все элементы. Великое обобщение Менделеева установило даже, сколько этих элементов вообще может быть и как немного осталось еще найти. В биологии теория Дарвина показала, что сама эволюция стала фаталистическим прогрессом случайностей и борьбы.

Конечно, науке оставалось сделать еще очень много; каждый ученый в своей области видел перед собой беспредельную перспективу открытия множества частностей, ибо, как это ни странно, несмотря на все великие теоретические обобщения, наука стала в конце ХIХ века более специализированной, чем когда бы то ни было прежде или чем ей предстояло оставаться потом. Сама по себе специализация была способом избежания слишком тяжелого бремени общего взгляда на вселенную. Космический пессимизм уравновешивался чувством уверенности, если не благодушия, по отношению к настоящему состоянию и ближайшим перспективам развития науки и общества.

Что бы ни думали о своей собственной отрасли знания ученые XIX века, они знали, что общая структура научной теории была надежной, что наследие Ньютона было реализовано и что те странные явления, которые, казалось, не подходили под эту классическую картину, несомненно, окажутся объяснимыми, если ими займется кто-нибудь, обладающий достаточно острым умом. Точно таким]же образом они разделяли чувства людей, среди которых вращались и которые считали, что общественный строй — фондовые биржи, свобода предпринимательства, свобода путешествий и торговли—если и не был еще полностью осуществлен, то, во всяком случае, будет осуществлен в самое ближайшее время и что эпоха безграничного интеллектуального и материального прогресса была близка. Конечно, на горизонте виднелись и тучки: рабочие беспорядки, неприятный рост общих вооружений; однако они надеялись, что при условии здравого подхода и осознания того факта, что сохранение мирной капиталистической экономики является выгодным для всех, тучки эти исчезнут. Будущее, считали они, непременно должно быть расширенным, но довольно неинтересным продолжением прошлого. Как науке, так и обществу суждено было обмануться в этих ожиданиях, что нам сейчас слишком хорошо известно. XX век, как мы увидим в следующих главах этой книги, должен был открыть перед наукой и обществом широкие, новые перспективы.