Период затишья первой половины XVIII века (1690—1760)

Те движущие силы, которые дали первоначальный толчок к созданию науки эпохи Возрождения и стимулировали ее развитие на протяжении периода блестящего ее расцвета середины XVII века, к концу этого века начали, по видимому, терять свой прежний импульс и постепенно замирать. Всего через несколько лет после опубликования в 1687 году ньютоновых «Математических начал», а по сути—даже раньше, чем они были написаны, начало наблюдаться ослабление научного усилия и угасание любознательности. Это падение кривой научного прогресса было повсеместным явлением и не ограничивалось одной только Англией, хотя совершенно естественно, что наиболее заметным оно оказалось именно здесь, где в первые дни существования Королевского общества наблюдался столь бурный расцвет науки.

Такое затишье можно до известной степени объяснить причинами, внутренне присущими научному миру. Авторитет Ньютона дал науке направление, которому суждено было оставаться в течение многих лет бесплодным в связи с ярко выраженной законченностью собственных трудов Ньютона и тем расстоянием, на которое он обогнал своих современников. Однако значительное замедление научного прогресса в Англии, и в меньшей мере—в остальной части просвещенного мира, было обусловлено факторами общественного и экономического порядка. Класс, положивший начало научному движению в XVII веке,— купцы-дворяне, которые были в то время заинтересованы в применении для нужд мореплавания, торговли и мануфактур новых методов, основанных на достижении науки, уступил место новому поколению, обладавшему большими средствами и меньшей предприимчивостью и любознательностью и в то же время значительно более самодовольному. Это новое поколение, первые представители аристократии вигов, видело наиболее падежное помещение для своих капиталов в земле и наилучшее применение для своих спекулятивных талантов в таких славных авантюрах, как афера с островами южных морей. Класс,который должен был сменить его у власти,—подымающиеся, но все еще мелкие промышленники, которым позднее предстояло совершить промышленную революцию, еще не отдавал себе отчета в возможностях и даже в самом существовании науки. На всем протяжении первой части XVIII столетия их внимание было сосредоточено на развитии и применении усовершенствованных технических методов, которые в большинстве случаев были все еще основаны на ручном труде и в течение некоторого времени помогали удовлетворять возрастающий спрос на ткани и готовые изделия.

Эти изменения нашли свое отражение на Олимпе науки—в Королевском обществе; стимул для усилий поставить науку па службу ремеслу постепенно иссяк, и само Общество влачило довольно жалкое существование. Конрад фон Уффенбах, посетивший в 1710 году Королевское общество в Грешем-колледже, пишет, что коллекция научных инструментов этого последнего «не только была сколько-нибудь аккуратно прибрана, но, наоборот, покрыта пылью, грязью и копотью, и многие из инструментов были сломаны и окончательно испорчены». Он продолжает: «Стоит только попросить тот или иной инструмент, как оператор, обслуживающий посетителей, обычно отвечает: «Его украл какой-то негодяй»—или, показывая его обломки, заявляет: «Он испорчен или сломан»; и так они заботятся об имуществе».

Общество переживало серьезные финансовые затруднения, и проведенное в 1740 году обследование его показало, что большое число его членов перестали платить свои взносы.

Тем временем, однако, хотя наука несколько и зачахла, поступательное развитие техники не прекращалось; и если в начале XVIII века прогресс этот кажется медленным, то только по сравнению с теми крупными переменами, которые были осуществлены промышленной революцией па протяжении всего лишь нескольких десятилетий. Некоторые из таких изменений, уже полным ходом осуществлявшихся в Англии в течение первой половины века, должны были иметь величайшее значение для будущего как промышленности, так и науки.

Одним из таких изменений было быстрое совершенствование земледелия. Эти усовершенствования, заимствованные в XVII веке у голландцев, быстро распространялись по всей Англии и содействовали повышению доходности товарного фермерства. Они оказались возможными, с одной стороны, благодаря наличию капитала, первоначальным источником которого была торговля и который мог быть вложен в землю, и с другой—в результате быстрого роста городов, в первую очередь Лондона, что обеспечивало надежные рынки сбыта для хлеба, мяса, овощей. Представляя собой шаг вперед с точки зрения техники, методы эти были несправедливы и жестоки в социальном отношении. Так, например, введение закона об огораживании общинных земель повлекло за собой выселение крестьянства, имевшего традиционные, хотя и жалкие права на землю и еще более жалкие средства для ее обработки.

Другим изменением огромной важности явился быстрый рост новой тяжелой промышленности, которая опиралась на использование каменного угля и усовершенствования в области горного дела и транспорта, а также радикально-новые технические приемы производства железа и стали. Решающую роль сыграли здесь два момента. Одним из них явилось применение нового научного изобретения—паровой машины, первоначально использовавшейся для откачки воды из шахт; вторым было введение технического новшества—производства железа с помощью кокса, полученного из каменного угля вместо применявшегося с незапамятных времен древесного угля. Впервые этот метод был применен квакером Абрагамом Дерби в 1709 годуй прошел совершенно незамеченным. Все эти усовершенствования ограничились, однако, лишь менее важными областями промышленности и сами по себе еще не означали промышленной революции, хотя и были необходимыми ее предпосылками.

Этап этот знаменует фактический момент безвозвратного перехода от хозяйства, издавна опирающегося на местные ресурсы, к хозяйству, базирующемуся па каменноугольных бассейнах,—от продовольственного к энергетическому хозяйству. Как выразился Патрик Гедцс, экономика переходила от эпохи эотех-ники к эпохе палеотехники. Это, однако, было справедливым только в отношении тех интенсивно развивающихся районов, которые находились непосредственно в пределах угольных бассейнов или поблизости от них. Радикальные перемены коснулись главным образом одной только Англии, хотя в странах, производивших железо, наблюдалось самостоятельное развитие машиностроения, примером чего могут служить прокатные станы и пилы для резания металлов Польгаммера (1661—1751) в Швеции и применение Ползуновым (1758) паровой машины для обработки железа на Урале.

Переход к экономике, базировавшейся на использовании каменного угля, должен был не только изменить соотношение между Северной и Южной Англией, но и явиться важным фактором в молниеносном превращении Шотландии в промышленную и интеллектуальную величину первой степени. Шотландия, несмотря на древность ее традиций и на кальвинистское движение XVI века, отстала в своем развитии от быстро прогрессирующей Англии XVII века, поскольку в ней не существовало условий для ранней промышленной революции.

Положение совершенно изменилось, как только выявились все выгоды угля. Самая бедность страны в сочетании с высокой грамотностью населения и его пуританскими традициями означала, что стоит только получить признание мысли о возможности улучшения, как никакое благодушие или невежество уже не смогут задержать се претворения в жизнь, как это имело место в Англии.

К тому же Шотландия также благодаря кальвинизму установила интеллектуальную связь с Голландией, в частности с Лейденским университетом, что обеспечило постоянный приток в страну высокообразованных людей, особенно в области медицины, включавшей также и химию. Великий Бургав (1668— 1738), последователь Ван-Гельмонта и учитель, подготовивший половину всех химиков Европы, оказал особенно серьезное влияние на Шотландию, где его ученики играли ведущую роль во внедрении науки в университеты. В XVIII веке университеты Шотландии, несомненно, ни в чем не походили па своих английских братьев, они стали активными центрами научного прогресса, отличительной чертой которого было стремление связать практику с теорией во всех отношениях.

В то время как Шотландия и Англия быстро приближались к промышленной революции, развитие даже такой передовой страны, как Франция, все еще продолжало идти старым путем. Здесь наблюдался неуклонный рост ручного производства очень высокого качества при отчетливо выраженном разделении труда и более высокой производительности, чем в Англии, однако не делалось никаких попыток массового применения машин, кроме как для таких целей, как королевский водопровод.

Модная наука во Франции. Философы

Тем не менее тот же самый период во Франции явился свидетелем бурного подъема научной активности, хотя подъем этот был совершенно иного рода, чем в Англии. По самой сути своей он, с одной стороны, явился выражением интереса к науке известной части скучавших аристократов, практически не занимавшихся своими имениями, как это имело место в Англии, а вращавшихся в душной атмосфере придворных кругов; с другой стороны, это было своеобразное проявление неудовлетворенности положением дел, которую испытывала подымающаяся средняя буржуазия, возглавлявшаяся во Франции представителями административных и юридических профессий. Наука была одновременно и модной и революционной. Симптоматично, что человеком, который ознакомил французов с философией Ныотона, был не кто иной, как Вольтер (1694—1778).

Значительная часть усилий любителей науки—натурфилософов или философов—была направлена на критику существующих институтов, явно стеснявших экономическое и политическое развитие страны. Однако наблюдается и неизменно растущий интерес к промышленности, который в отличие от Англии шел сверху, по образцу XVII века. Так, например, Реомюр (1683—1757), будучи человеком незаурядного ума и широкого кругозора, проводил с 1710 по 1720 год длительные практические исследования в области производства стали. Однако в скованной традициями промышленности его открытия не встретили поддержки и не привели к созданию сталелитейной промышленности во Франции; все их выгоды были использованы только английскими сталеварами более чем сто лет спустя.

Распространение науки в Европе. Пруссия, Швеция, Россия

Именно в этот период интерес к науке распространился широко за пределы той группы стран—Франции, Англии и Голландии, которые монополизировали ее в XVII веке. Усилиями философа-универсала Лейбница, а позднее под покровительством эксцентричного, склонного к наукам и поэзии прусского короля Фридриха Великого в различных государствах Германии и Австрии были созданы академии по образцу английской и французской. К середине XVIII века ни один двор не мог считаться совершенным, если не имел своей академии искусств и наук, где академикам, обычно оплачивавшимся весьма нерегулярно, приходилось соревноваться друг с другом за монаршыо милость с помощью хвалебных од или забавных экспериментов.

Северные страны—Швеция и Россия—также ознаменовали свою новую военную и экономическую мощь созданием академий. Эти последние, однако, с самого начала были призваны взять направление, отличное от классицизма, господствовавшего в научных обществах других европейских стран. В основном они занимались научным изучением крупных сырьевых ресурсов леса, дегтя и льна, железа и других полезных ископаемых, столь необходимых в связи с быстрым расширением их заморской торговли, начатой ими как раз в этот период. Петр Великий считал науку одним из аспектов своего плана создания независимой в экономическом и военном отношении России. Хотя вначале ему пришлось заполнить штат академии иностранцами, по большей части немцами и французами, однако целыо его было создать подлинно национальный научный институт. В России работал также и король всех математиков, швейцарец Эйлер (1707—1783). Этот план должен был успешно осуществиться только после окончания царствования Петра, когда он стал делом всей жизни интеллектуального титана XVIII столетия Михаила Ломоносова (1711 — 1765)—поэта, техника и физика, первого из целого ряда великих русских мужей, науки.

Упрочение науки. Влияние Ньютона

Нет ничего удивительного в том, что вевязи с происходившими социальными и культурными изменениями тенденции, господствовавшие в науке на протяжении большей части XVIII века, отличались от тенденций XVII века. В те времена, когда главенствующую роль играло дворянство, не делалось еще такого настойчивого упора на полезность науки, хотя о ней никогда и ие забывали, как об этом свидетельствуют исследования Реомюра и Гейлса; по мере же приближения к концу этого века такая тенденция должна была проявиться более отчетливо. Вначале на первый план выдвигались занимательная и познавательная стороны науки. Теперь уже прекратились всякие бои с церковью, которая, как протестантская, так и католическая, стала терпимо и безразлично относиться к науке. Во всяком случае, наука нашла свое место; она стала институтом и обрела свои собственные внутренние традиции.

Благодаря Ньютону математическая астрономия прочно утвердилась как главенствующая отрасль науки, и на протяжении всего XVIII века развитие ее не приостанавливалось ни на минуту. При этом во Франции оно проходило с большим успехом, чем на ее родине—в Англии, где парализующее влияние авторитета великого математика чувствовалось сильнее. Действительно, за все это время в теорию Ньютона не было внесено ничего нового, что имело бы сколько-нибудь серьезное значение для развития физики, однако главным образом благодаря Лейбницу принципы механики были обобщены и объединены с новой математикой. Такое объединение оказалось средством для разрешения наиболее сложных проблем, позднее возникших в отдельных отраслях физики, в частности в результате изучения электричества и теплоты. Сделанные Эйлером, Даламбером, Мопертюи, Лагранжем и Лапласом великие обобщения в области механики должны были лечь в основу происшедшей в XX веке физико-математической революции.

Новые интересы. Электричество и ботаника

Хотя труды этих ученых полностью укрепили авторитет иауки, непосредственное значение достигнутых успехов заключалось не в углублении, а в расширении сферы ее деятельности. Наиболее крупный вклад, внесенный в науку в начале и в середине XVIII века, относился к областям электричества и ботаники. При этом, в то время как электричество явилось вновь открытой научной.

отраслью, ботаника представляла собой только новую формулировку чуть ли не самой старой из наук. Обе науки на начальных своих стадиях проявляли определенную тенденцию к отходу от механического и математического уклона, характерного для XVIII века, в сторону большего разнообразия и меньшего догматизма.

На первых порах изучение электричества рассматривалось как довольно приятное, хотя и бесполезное времяпрепровождение, давшее целый ряд новых, волнующих и эффектных экспериментов. Изобретя свой громоотвод, Франклин в буквальном смысле слова спустил электричество с неба на землю и предсказал его будущее значение. Ботаника уже не ограничивалась в XVIII веке рамками аптекарского (или ботанического) сада, из которого врачи брали свои лекарственные травы, и под влиянием Линнея проникла в неизведанные области, усиливая социальные стремления скучавшей аристократии и упрямой буржуазии возвратиться к природе.

Вместе с ботаникой возродился интерес ко всякого рода коллекциям— монет, минералов, ископаемых,—представлявшим весьма достойное украшение кабинета дворянина и впоследствии ставшим основой для возникновения новых музеев. Кураторы образовали новую категорию ученых, начиная с богатого и знатного сэра Хенса Слоона (1660—1753), чьи великолепные коллекции стали ядром Британского музея, и кончая нечистым на руку Распе (1737—1794), который вдвойне отличился, будучи изгнан из Королевского общества и написан сказки барона Мюнхгаузена.

Новый порядок в философии

Начало XVIII века было по преимуществу временем, благоприятствовавшим освоению и отражению огромного научного прогресса XVII века. Перед философами XVII века стояла задача доказать существование альтернативы для средневековой классическо-религиозной картины мира, которую они и нашли в пророческих трудах Бэкона и Декарта, провозгласив победу новой науки. Философы XVIII века, с другой стороны, могли принять научную картину мира, данную им Ньютоном, как аксиому. Их задачей было расширить и примирить ее открытия—и, в еще большей степени, ее настроения—с политической и экономической системой, начинавшей складываться в их время.

Вначале они проповедовали благожелательное отношение к признанию нового, рационального порядка. Локк, будучи сам ученым и врачом, целиком отрицал сверхъестественное н приветствовал власть закона—научного закона Ньютона и гражданского закона, установленного конституционной революцией 1688 года. Лейбниц при всех своих математических и философских способностях и деятельности в пользу установления мира в Европе по самому существу своему представлял собой тип средневекового мыслителя. Он выдвинул доктрину «предустановленной гармонии», мало чем отличавшуюся от Провидения церковников, и провозгласил тезис, что «все к лучшему в этом лучшем из миров».

Тем не менее этот мир не оставался неизменным. Философы последующих времен понимали, что в этой безмятежной картине не все в порядке. Идеалист ирландец Беркли отрицал, в интересах сфициальной религии, всякую иную реальность мира и науки, кроме существующей в глазах бога. Идея эта не пользовалась в то время особой популярностью, однако она должна была стать основой для реакции в XX веке. Гораздо больший успех имел скептик Юм, доказывая, что мы ни в каком знании не можем быть уверены, причем ои относил это, в частности, и к религиозным догматам. Циник Вольтер пошел еще дальше и повел наступление на самую церковь во имя разума и благожелательности (benevolence). По мере приближения конца XVIII века философия все больше склонялась к занятиям социальными и экономическими реформами и подготовкой почвы для французской революции.