Наука становится институтом

Ищете линолеум: линолеум. Линолеум бытовой оптом. .

Наука становится институтом

Учреждение ранних научных обществ имело еще один, более основательный результат: оно сделало науку институтом, институтом со всеми его отличительными признаками, торжественностью и, к сожалению, некоторой долей помпезности и педантизма, присущих более старым институтам права и медицины. Эти общества превратились в действительности в жюри по делам науки, жюри, достаточно авторитетное, чтобы отстранить многих из тех шарлатанов и безумцев, которых широкие круги общественности едва могли отличить от подлинных ученых; однако, к сожалению, оно могло также выхолостить из самой официальной науки, по крайней мере на время, многие революционные идеи. Круг вопросов, которыми занимались ученые—члены научных обществ второй половины XVIII столетия,—как показывают их «философские труды», охватывал почти все без исключения аспекты естествознания и практической жизни, начиная от вычисления расстояний до звезд и кончая микроскопическими организмами, живущими в прудовой воде, от искусства крашения до таблиц смертности.

Первым манифестом вновь организованной пауки была «История Королевского общества», написанная епископом Спратом в 1667 году, когда обществу исполнилось всего пять лет. Труд этот, как и следовало ожидать, вышел за рамки просто истории. Это была скорее программа и защита экспериментальной философии. Осудив всевозможные разновидности догматических философов, Спрат с одобрением отмечает:

«Третьим видом новых философов были те, кто не только расходился во взглядах с древними, но также правильно поставил себе целью идти медленным, но верным путем экспериментирования-, и они шли этим путем, насколько им позволяла это краткость их собственной жизни или множество других их дел, или ограниченность их состояния».

Спрат выступает за прием в Общество людей всех званий и профессий, уроженцев всех стран, а затем затрагивает вопрос о raison d’etre такого учреждения, которое, по его мнению, заключается в «характере того века, в котором мы живем. Ибо сейчас дух экспериментирования распространен так широко, что даже будь в пашей стране создана еще одна или две подобных ассамблеи, то и в таком случае у нас не было бы недостатка в талантливых людях, чтобы они могли поддерживать ее деятельность. Все места и уголки уже заняты, и работа в них уже кипит: ежедневно мы находим множество благородных редкостей, созданных не только руками ученых и профессиональных философов, но и в мастерских механиков; путешествиями купцов; плугом землепашцев; спортом в рыбных садках, парках и садах дворян; сомневаться поэтому можно только в отношении будущих веков. И даже им мы спокойно можем обещать, что они ненадолго будут лишены плеяды пытливых умов, ибо перед ними лежит так четко намеченный путь; ведь им достаточно только вкусить этих первых плодов и вдохновиться этим примером».

Он заканчивает свое рассмотрение экспериментов и инструментов, которыми пользовались члены Общества, комментариями о «манере их рассуждений» и необходимости устранить из них «витиеватость и напыщенность речи». Поэтому, говорит Спрат, они категорически

«…отказываются от многоречивости, отклонений и высокопарности стиля, чтобы вернуться назад к первоначальной чистоте и лаконичности, когда люди выражали так много вещей почти одним и тем же количеством слов. Они потребовали от всех своих членов конкретной, неприкрашенной, естественной манеры говорить; точных выражений, ясного смысла; врожденной непринужденности; изложения возможно близкого к математической простоте; и предпочтения языка ремесленников, сельских жителей и купцов языку остряков или схоластов».

Остается фактом, что стиль английского языка во второй половине XVII века был коренным образом упрощен. Любопытен комментарий по этому поводу, написанный столетием позже Самуэлем Джонсоном на труд Спрата:

«Это одна из немногих книг, которая благодаря изысканности чувств и изяществу изложения не утеряла своей ценности до нашего времени, хотя она написана на расплывчатую и скоропреходящую тему. История Королевского общества читается сейчас не ради того, чтобы узнать, какие дела в нем тогда вершились, но чтобы посмотреть, как описывает эти дела Спрат»^4,60

Центры интересов техники

Сначала казалось, что любую и каждую вещь можно усовершенствовать с помощью философского исследования. Тем не менее некоторые сферы интересов привлекли к себе особое внимание «виртуозов» Это были те сферы, где темы новой философии соприкасались с наиболее явно ощутимыми потребностями распространения ремесел и мануфактуры. Прежде всего это была разработка астрономии, существенно необходимой для плавания в океанах, и в частности для разрешения проблемы нахождения долготы. С ней была неразрывно связана также и проблема истинного устройства и действия солнечной системы, которая хотя и была к этому времени признана, но ей еще не было дано физического объяснения. К тому же именно астрономия обеспечивала наилучшую сферу для нового математического объяснения вселенной. Решение, к которому в конце концов пришел Ньютон, справедливо рассматривалось как величайший триумф новой науки.

Однако нельзя было допустить, чтобы эти интересы того времени затмили собой другие развивающиеся явления, которые в конечном счете оказались, по меньшей мере, столь же важными. В числе этих последних были оптика и теория света, которые благодаря телескопу были тесно связаны с астрономией и благодаря микроскопу—с биологией. Кроме того—пневматика, где технические приемы, разработанные в связи с открытием пустоты, должны были иметь в конечном счете такое громадное промышленное значение. Вопрос о пустоте также являлся центром философской полемики, восходившей еще к древним грекам. Новые, полученные экспериментальным путем, доказательства ее существования помогли возродить атомистическую гипотезу Демокрита. Возрожденная атомистическая, или корпускулярная, теория оказалась первым ключом к рациональным, количественным объяснениям в области химии, до тех пор остававшейся областью одних только технических рецептов и мифических объяснений. Химия в свою очередь была связана с началами физиологии. Все такие вопросы, как природа крови, функции легких, деятельность нервов и мускулов, а также процессы пищеварения, были предметом обсуждения и экспериментирования в духе новой материалистической философии. Этот круг вопросов не выходил за рамки проблем, доступных для понимания отдельных людей того времени, лучшим доказательством чему, безусловно, служат их жизнь н труды. Наиболее выдающимися среди них были Роберт Бойль и бывший в течение некоторого времени его ассистентом Роберт Гук.