Оглядываясь назад, на эпическое развитие новой науки в XV, XVI и XVII веках, нам с наших позиций сейчас легче увидеть, почему рождение науки произошло именно в данное время и именно в данном месте. Мы можем увидеть, как оно непосредственно шло за широким возрождением торговли и промышленности, знаменовавшим подъем буржуазии в XV и XVI веках и ее политическую победу в Англии и Голландии в XVII веке. Рождение науки следует сразу же за рождением капитализма. Тог самый дух, который разрушил застывшие формы феодализма и церкви, порвал также и с еще более старой, рабовладельческой, консервативной традицией классического мира. В науке, так же как и в политике, разрыв с традицией означал освобождение человеческой изобретательности и проникновение ее в скрытые от нее до тех пор области. Ни одна часть вселенной не была слишком далекой, никакое ремесло не было слишком низким для интересов новых ученых.

Единство науки XVII века

И все же, несмотря на все разнообразие областей исследования, наука XVII века имела определяющее ее единство, опиравшееся на троякую основу: единство лиц, идей и применения. Прежде всего, ученый XVII столетия был в состоянии охватить все отрасли известной в то время науки и создать в них оригинальные труды. Ньютон был не только математиком, астрономом, оптиком и механиком, но и в течение ряда лет занимался химией; хотя он опубликовал лишь немного работ в этой области, однако, по видимому, понимал ее гораздо более глубоко, чем кто-либо другой из ученых того времени. Гук, не будучи выдающимся математиком, работал, однако, как мы уже видели, во всех этих областях, равно как и в области физиологии, и является одним из пионеров микроскопии. В самом центре научного движения находился и Реи, которого мы знаем как архитектора. В результате такой универсальности ученые или «виртуозы» XVII столетия могли составить значительно более единообразную картину областей науки, чем это удавалось сделать в последующие времена.

Математическая философия

Во-вторых, определяющее единство науки порождалось руководящей идеей и методом работы, который являлся, по существу, математическим и основывался на математике, выведенной непосредственно из греческой науки, но включавшей в себя также и достижения арабов, индийцев и, возможно, китайцев. Однако эта направленность имела и свои отрицательные стороны; следствием такого преобладающего влияния математики явилось существенное, хотя и неосознанное, ограничение сферы деятельности пауки XVII века. Возникла тенденция вообще обходить те области опыта, которые в то время не могли быть сведены к математике, и выражать математически, с несколько комичными результатами, даже те области, которые никакого отношения к математике не имели. Так, например, один из последователей Гарвея пытался объяснить действие различных желез тела относительной инерцией их частиц, зависевшей от того, под каким углом были направлены их протоки. Особенно любопытный случай произошел в области общественных паук, когда Спиноза (1632—1677), самый замечательный из всех философов XVII века, попытался свести к математическим принципам этику. Именно в результате преимущественного акцентирования математики ученые XVII века достигли больших успехов только в тех областях науки, которыми до них занимались уже греки, таких, как механика и астрономия, и почти совсем не продвинули вперед химии и биологии.

Наука и технические проблемы

Третьим и наиболее характерным унифицирующим принципом новой науки был интерес ученых к важным техническим проблемам того времени. Как мы уже видели, огромный прогресс техники начиная с XIV века и даже еще раньше явился следствием разрыва с традицией в условиях сложившейся в Европе благоприятной обстановки, когда обильные природные ресурсы должны были эксплуатироваться небольшим количеством людей, что стимулировало изобретательность. Решения этих проблем, достигнутые в горном деле и металлообработке, транспорте и текстильной промышленности, были техническими решениями, но, порвав с традицией, ученые выдвинули новые проблемы, решать которые была призвана новая наука того времени. Достаточное число этих проблем, особенно проблемы мореплавания, артиллерийского дела и механики, не выходили за рамки греческой традиции знания и непосредственно разрешались на практике. Остальные вдохновляли науку XVIII века.

Наука доказывает свою ценность

Правда, вначале ученые претендовали на то, что могут добиться больших результатов, чем это было возможно в то время. Вплоть до конца XVIII века наука черпала из промышленности значительно больше, чем была еще в состоянии возвратить ей. Должно было пройти, по крайней мере, еще сто лет, прежде чем ученые могли предложить что-нибудь новое для замены или усовершенствования традиционных приемов, использовавшихся в химии и биологии; медицина потребовала для этого даже еще более долгого срока. Даже в области хорошо освоенных физических наук, как в механике, так и в артиллерийском деле, преимущество все еще было на стороне практиков. Усовершенствованию обработки металла суждено было еще долгое время быть делом рук рабочих-машиностроителей, усовершенствованию пушек—делом литейщиков. При работе с деревом или грубо отлитым металлом невозможно было использовать все те тонкости обработки, которые могли быть предложены новой математикой и динамикой. Ньютон, например, действительно вычислил траекторию полета ядра с учетом сопротивления воздуха. Его методы продолжали применяться еще во время второй мировой войны, но в то время они были совершенно неприменимы. Канал ствола у пушек был неровным, ядра к ним не подходили, качество и количество пороха были в каждом заряде различными, а для прицельной стрельбы не существовало других средств, как установка пушки вручную, с помощью веревок и клиньев. Артиллерист-практик, знавший все несовершенство своего искусства, мог прекрасно обходиться без баллистики. Единственное исключение из этого правила представляло искусство часовщика, самые высокие достижения которого—конструирование морских хронометров—требовали известного знания динамики.

Единственной областью, где новая паука сделала большие успехи, было мореплавание. Это явилось действительно достижением, поскольку оно имело место в такое время, когда контроль над морскими путями и открытие Нового Света явились ключом к национальному, экономическому и политическому успеху. Доказав свою ценность в этой области, наука стала утвердившейся частью новой господствующей капиталистической цивилизации. Она приобрела целостность и положение, которые ей суждено было навсегда сохранить за собой. Значение науки должно было непрерывно расти относительно и абсолютно, по мере того как для всех становилось очевидным, что военное и экономическое превосходство европейской цивилизации над старыми цивилизациями ислама, Индии и Китая было результатом ее технических достижений и что усовершенствование техники требовало постоянного применения и развития науки.

Древние греки и современники

Именно в этой области технических методов люди XVII века чувствовали свое превосходство не только над своими предками из эпохи Возрождения и варварского средневековья, но даже и над почти легендарными достижениями древних греков и римлян. Было ясно, что современные люди были, быть может, не умнее и не лучше их, но они были, несомненно, более изобретательны и могли делать вещи, о которых древние никогда и не мечтали, как, например, стрелять из пушек или плавать в Америку. Еще большее значение, чем самое достижение, имело сознание того, что все это было лишь только начало, что не было границ возможному прогрессу в том же направлении. Еще в 1619 году домашний учитель Коменского Иоганн Валентин Андре заявил: «Позорно отчаиваться в Прогрессе»,—и эта мысль, столь чуждая средневековому, если и не совсем далекая классическому уму, начала свое триумфальное шествие. По сути дела, именно к концу этого периода борьба между древними и современниками стала наиболее сознательной. Она велась с переменным успехом всех без исключения областях знания. Наиболее широко известным ее выражением явилась «Битва книг» Свифта, где современникам, несомненно, достается больше всего. Но здесь, как и в «Путешествиях Гулливера», Свифт шел против течения. Каким бы украшением библиотек дворян по прежнему ни служили классики, практически они были мертвы. Они могли продолжать оставаться авторитетом при сочинении высокопарной прозы, но им нечего было дать философии, как ее понимал XVIII век.

Прогресс все еще был скорее идеалом, а не чем-то уже достигнутым. Великий переходный период XV, XVI и XVII веков не привел к какому-нибудь революционному изменению в материальном образе жизни. Оно было еще впереди. Богатство и бедность были перераспределены. К концу этого периода в Англии и Нидерландах было значительно больше состоятельных люден, чем в его начале, тогда как в Италии их было, вероятно, меньше. Важно было то, что сейчас способ умножения богатства посредством превращения его в капитал пробил себе дорогу через феодальные ограничения, и путь для бесконечного его роста был открыт. При капитализме на его первой стадии новый побудительный мотив—получение прибылей—стимулировал технический прогресс. Финансовая структура, однако, была с самого начала неустойчивой и непрочной. Купцы и дворяне XVII века при всем своем богатстве, а иногда и заинтересованности в науке, не были такими людьми, которые были бы способны использовать новые возможности; однако они расчистили почву для расцвета более скромного круга промышленников, которым благодаря науке выпало на долю использовать и развить до неузнаваемости традиционные технические приемы цивилизации.

Интеллектуальная революция

Было бы, однако, совершенно неправильно считать движущие силы науки исключительно утилитарными. Наука по прежнему обладала значительной долей того политического и морального авторитета философии древнего мира, в который эпоха Возрождения внесла такой большой вклад. Натуральная философия, как ее называли, была достойной, даже благородной профессией, и, поддерживая ее, покровители умножали славу государства. Люди новой экспериментальной науки понимали, что именно они, а не схоластики были подлинными наследниками древних; и фактически единственными областями внешнего мира, где их методы применялись с успехом, были те, которые уже культивировались греками. Тем не менее, в то время как греческая математика являлась одним только характерным инструментом современного научного метода, все интеллектуальное движение науки в целом выросло из борьбы против филоссфии Греции, хотя в средние века она и была приспособлена служить устаревшей феодальной системе. На своих ранних стадиях новая экспериментальная наука по необходимости носила критический, разрушительный характер; задачей ее на позднейших стадиях развития было обеспечить новую основу для философии, которая больше гармонировала бы с потребностями времени.

Разрыв никогда не был полным; власть религии—как внутренне ей присущая, так и та, которой облекло ее общество,—была все еще слишком сильна, чтобы позволить сколько-нибудь серьезное отклонение от общей схемы сотворения и спасения, которой придерживались в равной степени как католики, так и протестанты. Тем не менее в обращении со схемой божественного управления миром допускались большие вольности; у Декарта и Бэкона они были выражены совершенно явно, но проявлялись даже и в более осторожной, туманной философии Галилея и Ньютона. Именно эти вольности должны были составить основу для критики всего здания религии в следующем веке.

Парадокс научной революции состоял в том, что те, кто внес в нее наибольший вклад (в основном это научные новаторы от Коперника до Ньютона), были наиболее консервативны в своих религиозных и философских взглядах. И если они не были ортодоксальными, то лишь потому, что считали, что ортодоксальность сбилась с пути разума. Они принимали программу св. Фомы Аквинского, проповедующую примирение веры с разумом, но были вынуждены отвергнуть его выводы, поскольку теперь выяснилось, что система мира, с которой он согласовал свою веру, была явно абсурдной. Их собственные формы такого примирения должны были оказаться еще менее долговременными. Но пора господства теологии над наукой прошла. Теология могла еще извращать и задерживать прогресс науки, но не могла его остановить. По молчаливому соглашению религия была ограничена моральной и духовной сферой. В сфере же материального мира—хотели ли того или не хотели— окончательно свершилась научная революция.

Наука прочно утверждается

К 1690 году наука определенно сформировалась. Она приобрела огромный авторитет, по крайней мере, в высших кругах общества того времени. Она имела собственные организации в лице Королевского общества и Королевской академии наук, которые были тесно связаны узами личного общения с правящими кругами—с парламентом и влиятельными семействами вигов в Англии, с королевским двором во Франции. Она распространялась на другие страны. Была создана последовательная методология эксперимента и математического анализа, последовательный метод, с помощью которого можно было рано или поздно взяться за разрешение любой проблемы. Основы науки могли быть позднее пересмотрены и изменены, однако воздвигнутое на них сооружение было прочным и, что еще важнее, общий метод для построения его был теперь известен и уже не подвергался угрозе быть когда-либо снова забытым.

Однако уже в самом успехе раннего научного метода таились элементы опасности. Самый метод содержал в себе многие старые идеи, неизбежно оказывавшие свое влияние на мышление первых ученых, и включал их, равно как и новые концепции, выведенные путем опыта, в новую философию науки. Именно эта бессознательная реликвия прошлого проявляется сейчас во многих идеалистических научных теориях наших дней; и весьма возможно, что задачей науки XX века будет разрушение системы Ньютона, подобно тому как XVII век разрушил систему Аристотеля.

Похожие статьи:

1. Капитализм и наука
2. Характер науки в эпоху промышленной революции
3. Успехи науки в XIX веке
4. Рим и упадок классической науки
5. Происхождение рациональной науки