Французская революция и ее влияние на науку

Характер науки в эпоху промышленной революции »

Французские ученые последних дней монархии были глубоко проникнуты тем духом усовершенствования, который несли с собой философы, и новый режим открыл перед ними богатые возможности. В общем процессе ликвидации остатков феодализма и прославлении разума наука играла решающую роль. Все революционные правительства официально признали ее значение, много давали ей и в свою очередь многого от нее ожидали. Некоторые ученые, подобно Монжу (1746—1818) и Лазарю Карно(1753—1823),были ярыми республиканцами и немедленно занялись экономической и даже военной администрацией. Другие, подобно Бани (1736—1793), Кондорсе (1743—1794) и великому Лавуазье, хотя вначале и полностью сотрудничали с этими правительствами, не могли, однако, отречься от своей близости к старому режиму и стали жертвами народной реакции на вторжение во Францию. Большинство же было занято реформой устаревшей государственной машины и системы просвещения на научных основах.

Первой задачей была реформа мер и весов и установление метрической системы, что было окончательно завершено в 1799 году. Чтобы осуществить эту задачу, потребовалась революция, как об этом свидетельствует упорная живучесть старых громоздких систем повсюду, куда ни проникало влияние Франции и французской логики. Второй важной задачей было создание современной научной системы просвещения, первого настоящего изменения в области просвещения с эпохи Возрождения. Революционеры строили его систематически и в больших масштабах, строили на основах, уже заложенных в диссидентских академиях Англии и в военных школах Франции, несмотря на противодействие старых университетов. Исключение представляла Шотландия; как мы видели, шотландские университеты с самого начала находились на передовой линии научного прогресса. Среди питомцев диссидентских академий были Пристли и фабрикант железных изделий Уилкинсон, из французских военных школ вышли математики Монж и Понселе, а также такие солдаты, как Наполеон и, как это ни странно, Веллингтон, обучавшийся здесь после окончания Итона. Для промышленности и войны наука стала насущно необходимой. Создание Высшей нормальной школы, Медицинской школы и, наиболее крупной из них всех, Политехнической школы дало образцы научных, педагогических и исследовательских учреждений будущего. Прием в эти школы только самых выдающихся людей обеспечил создание типа ученого-профессора, живущего на свое жалованье, который должен был в XIX веке заменить дворянина-любителя или пользовавшегося покровительством и работавшего по их заказу ученого ранних времен.

Среди первых выпускников новых учебных заведений мы находим такие имена, как Шарль (1746—1823), Гей-Люссак (1778—1850), Тенар (1777—1853), Малюс (1775—1812) и Френель (1788—1827); всем им суждено было добиться больших достижений во многих отраслях науки. Эти учреждения давали талантливым представителям всех классов общества благоприятную возможность занять прочное место в науке. Именно им Франция обязана своим научным превосходством на мировой арене, которое она продолжала сохранять за собой и в XIX веке до тех пор, пока Англия и Германия не последовали ее примеру в постановке научного просвещения.

Наполеон. Покровительство науке

Период царствования Наполеона, последовавший сразу же за революцией, не привел к какому-либо замедлению научного прогресса. Хотя просвещенные деспоты и оказывали науке свое покровительство, Наполеон лично взял на себя заботу о ней. Он часто присутствовал на сессиях академии, взял с собой в Египет целую научную экспедицию и соблаговолил заказать основателю кристаллографии аббату Гаюи (1743—1822) составление учебника по физике. На протяжении более чем столетия он был в конечном счете первым и единственным влиятельным правителем, получившим научное образование. Поэтому он имел и некоторое представление, пусть даже только представление, умного буржуа о полезности просвещения и заботился о том, чтобы оно оказало практическую поддержку его режиму и его армиям.

Войны Наполеона косвенно имели серьезное значение для развития науки. К концу XVIII века промышленная революция лишь постепенно проникала во Францию, но Франция была более густо населенной страной, чем Англия,— она имела 28 млн. жителей по сравнению с 11 млн. жителей Англии,—и выпуск ее промышленной продукции, хотя и менее концентрированной, был фактически более значительным. Поэтому Франция была вполне способна выдержать беспримерное напряжение, связанное с посылкой армий для ведения войн по всей Европе. Английская блокада, ставшая возможной благодаря техническому превосходству Англии на море, не наносила в то время сколько-нибудь серьезного ущерба экономике Франции. Ее конечной целью было главным образом уничтожение французских заморских рынков. В тех областях, где действие ее было чувствительным, где она мешала снабжению такими продуктами, как сода и сахар, результатом блокады явилось развитие французской химической промышленности, что обеспечило Франции .господство в этой области на протяжении тридцати лет. В отличие от войн более позднего времени войны Наполеона не распространились на область самой науки, а скорее содействовали встречам ученых различных стран. Наполеон присудил Дэви премию за сделанные им в 1808 году открытия в области электрохимии, и тот не колеблясь направился в Париж, чтобы получить ее. Он выразил при этом свой протест против ограниченности людей, возражавших против его поездки только потому, что страны находились тогда в состоянии войны.

Обстановка в Англии в период французской революции была совершенно иной. Здесь вместо действенных и коренных нововведений наблюдалось чуть ли не отчаянное стремление сохранить старые формы церкви и государства и отказаться от освободительных тенденций вигов. В религиозной оппозиции произошел поворот от рационального деизма к эмоциональному методизму. Однако ничто не могло помешать развитию промышленности, обеспеченной в то время в результате блокады Франции более емкими рынками и получившей дополнительный стимул для своего расширения в связи с производством военных материалов не только для Англии, но и для ее отсталых в промышленном отношении союзников.

Королевский институт. Граф Румфорд

Единственным мероприятием в Англии, аналогичным учреждению новых научных школ на континенте, явилось основание в 1799 году Королевского института. Это произошло по инициативе сэра Бенджамина Томпсона, графа Священной Римской империи Румфорда (1753—1814), американского тори, обладавшего, однако, той же практической жилкой, какая наблюдалась и у Франклина. Будучи противником демократии, он считал, что для сохранения старого режима необходима действенная общественная организация, и доказал это на примере своего управления Баварским королевством до нападения на него французов. Здесь он изгнал нищих с улиц и поместил их в рабочие дома; он столь успешно изучил экономные методы организации питания, что для прокормления обитателей этих домов ему было достаточно трех фартингов в день; бюджет армии он превратил из дефицитного в прибыльный, введя для солдат ремесла. В ходе проведения этих мероприятий он открыл законы передачи теплоты и показал, каким образом она могла быть произведена работой. Возвратясь в Англию, он сразу же увидел, что промышленная революция не может иметь успеха, если не будут изысканы какие-то способы подготовки нового типа механиков, могущих опираться на достижения науки, а не на слепую традицию. С этой целью он убедил своих богатых сограждан вложить деньги в организацию учреждения, находящегося под королевским покровительством и имевшего целью:

«… распространение познания и облегчение широкого введения полезных механических изобретений и усовершенствований и обучение посредством курсов философских лекций и экспериментов приложению науки к общим целям жизни».

Учреждение это недолго следовало заветам своего основателя. Первым директором его был крупный ученый и еще более крупный сноб и любитель внешних эффектов Гемфри Дэви (1778—1829). Дэви больше всего известен как изобретатель безопасной рудничной лампы (1815), явившейся плодом непосредственно научно-исследовательской работы в области промышленности, проведенной им безвозмездно. Хотя эта лампа предназначалась для предотвращения взрывов рудничного газа, она успешно применялась для разработки прежде недоступных из-за зараженности газами рудников, так что добыча руды повысилась, число же несчастных случаев продолжало оставаться примерно на том же уровне. Гимн, прославлявший пользу науки и прозвучавший во вводном докладе Дэви, сделанном им в 1802 году, когда ему было всего 23 года, хорошо выражал дух нового века. В нем мы находим следующее выражение кредо-XIX века:

«Неравное разделение собственности и труда, различия среди человечества в званиях и положении являются источником могущества в цивилизованной жизни, его движущими причинами и даже самой его душой».

При таком объединении науки, полезности и сильных консервативных чувств неудивительно, что Королевский институт стал модным центром, столь же популярным среди дворянства и джентри, как и опера.

Для того чтобы сделать этот институт еще более недосягаемым, даже черный ход его помещения, через который механикам разрешалось незаметно пробираться на галерею, был замурован. Однако Дэви процветал и создал единственную в своем роде субсидируемую лабораторию, в которой была сделана значительная часть основных научных открытий первой половины XIX века. Учебная сторона дела ограничивалась лекциями, и хотя эти последние привлекли одного из величайших ученых, каких только знало человечество,—подмастерья-переплетчика Михаила Фарадея, принятого в институт в качестве помощника Дэви и здесь получившего свои познания,—в институте этом не нашлось места для сотен потенциальных Фарадеев, которых Англия того времени, конечно, могла бы дать в таком же изобилии, как и Франция.

Реакция посленаполеоновского периода

Великое движение Просвещения было на некоторое время замедлено реакцией, последовавшей за наполеоновскими войнами, которые так много сделали в свое время для распространения этого движения по всем странам Европы, а также серьезным кризисом, наступившим в 20-х годах XIX века. Именно в этой обстановке промышленная революция показала свою наиболее уродливую сторону—безработицу и обнищание широких народных масс, и правящие круги, перед глазами которых вставал призрак новой революции, вынуждены были напрячь все свои материальные и духовные силы, чтобы держать толпу в подчинении. Взоры людей обратились назад, к некоему синтетическому «средневековью», а место рационального материализма с его атеистическими и революционными ассоциациями заняла сентиментальная романтика. Произошел временный спад интереса к науке, не затронувший только Германию, где наука была связана с пробуждающимся национализмом и бесплодной трансцендентальной натурфилософией. Промышленность уже не предъявляла своих требований к науке, поскольку число военных заказов сократилось; меньше чем когда-либо прежде ощущало потребность в ней и правительство времен французской Реставрации и Священного Союза. Тем не менее этот спад был только относительным по сравнению с кипучей деятельностью последних двух десятилетий XVIII века. Так много было сделано в этот период н наука слишком глубоко вошла в плоть и кровь новой промышленности, чтобы этот ее отход от нее мог иметь либо столь же серьезные, либо столь же длительные последствия, как это наблюдалось в начале XVIII века. Несмотря на реакцию, ученые и поклонники науки в Англии, Франции и Германии составляли авангард возобновленного движения за либеральные реформы.